Мой первый бой


То, о чем пойдет речь ниже, происходило уже достаточно давно, поэтому можно об этих событиях говорить подробно.

Боевое крещение я принимал в составе штурмовой группы в качестве стрелка — помощника гранатометчика, через две насыщенные тренировками недели после прибытия в зону боевых действий.

30 октября днем нашей группе (16 человек) объявили: в ночь выезжаете на задачу. Изначально ее поставили так: в Глушковском районе захватить старое КПП, где закопались в землю украинские пограничники, прорваться в Сумскую область, закрепиться там в лесопосадке и дождаться саперную роту, дабы она там все к хренам заминировала. Короче говоря, нас посылали создать этакую «санитарную зону» у границы. Тогда и промелькнула у меня впервые мысль: «Во влип, придурок». Всякие задачи по типу «прорваться и удержать» — это почти всегда мясорубка, порой такая, что потеря половины товарищей кажется тем, кто выжил, победой. Неплохо для первого опыта, да?

По счастью (как тогда казалось), когда мы уже приехали в Глушково на укреп к командиру роты, задача поменялась: теперь всего-то надо было зачистить деревню Новый Путь (три гнилых хаты, почти заброшена еще до войны) и так завершить освобождение Глушковского района.

Нет, потом-то быстро стало понятно, что все равно влипли по уши, но на бумаге было красиво. «Противника там человека три, их, похоже, забыли эвакуировать, у них рация севшая, еще и, скорее всего, все раненые», — так сказали. Короче, вообще гуманитарная миссия, избавить пару потеряшек от страданий. Угу, ага.

Так говорят всегда. Всегда «зашли и вышли, приключение на 20 минут». Мотивы в принципе понятны: если сказать группе: «Блин, мужики, там взвод усиленный сидит», — то велик шанс, что в ответ будет сказано: «А иди ка-ты, товарищ капитан…»

Ну да ладно. Сказано — сделано. Пошли.

В момент выдвижения стало понятно, насколько современная война, с ее постоянными глазами в воздухе, тепловизорами и ночным видением, похожа на игру в прятки. Самое сложное — это дойти. Дойти, не будучи настигнутым ни дронами-камикадзе, ни волной артиллерии, которую наведет зависший дрон.

Стрелковый бой пережить легче, учитывая, что нас к нему основательно готовили. Увидеть, как командир группы, человек, воюющий уже лет десять, с шепотом крестится перед тем, как мы должны перебежать метров триста открытого поля — это сказало мне все. В пролеске, до которого мы и бежали, я впервые увидел лицо войны — трупы и горелую технику. Вражеские.

Наших, конечно, позабирали, когда вернули под контроль этот клочок земли, да и потери тут были не особенно большие. А вот их забрать было некому. Быстро сгнившие под дождями посиневшие лица, иногда выклеванные птицами глаза, порванная осколками форма, иногда ожоги, полностью обгоревшие мумии в бронемашинах, не успевшие вовремя покинуть свою технику… Тела уже основательно обобранные: с одного стянули ботинки получше, у другого забрали каску, у третьего шарф. Само собой, собрали все оружие. Такая себе картина, ничего красивого или поэтичного. Но, надо сказать, и пугающего: на войне человек мыслит и вообще воспринимает мир абсолютно по-другому, и смотря на трупы, ты думаешь только, как действовать лучше, правильнее, чтобы не присоединиться к ним.

Командир, воевавший тут еще в августе, в более тяжелой обстановке, погрозил одному из тел пальчиком: «А потому что не фиг было нас в окружение брать». Такая вот эпитафия неизвестному Тарасу или Миколе… Или Роберту? Наемников всех языков и цветов кожи тут тоже достаточно.

Добрались-таки до еще одного укрепа — блиндажей на полпути. В них мы должны были пересидеть, и, если штурмовой отряд соседнего полка с задачей не справится, — двинуть, опять же, по утренним сумеркам — выполнять ее самим. Блиндажи были с довольно богатой историей: выкопали их год или два назад наши срочники, прикрывавшие границу, потом там сидели бойцы ВСУ, смявшие срочников, ну, а теперь мы.

По соседству оказались наши «птичники» — бойцы, водящие беспилотники, согласившиеся для нас слетать на Новый Путь и глянуть, что там делается.

Ну да, три потеряшки, ага. Разглядели минимум человек десять при бетонной пулеметной точке.

К предрассветной мгле стало понятно, что соседний полк не справился.

Ну, куда деваться, пошли.

В той жидкой лесополке, где мы пробирались, нас и застал тот самый, первый контакт, который раскалывает всю твою сущность на до и после.

Знаете, я всю свою жизнь очень любил танки, нравилась мне эта техника. Внешне, по сути, по роли в бою. Теперь вот разлюбил.

Танковый снаряд и был тем самым первым прилетом.

Фьють — бабах! Из мглы, из ниоткуда, из-за пары километров. Засек-таки нас дрон в лысом пролеске, да и навел. Танк страшен тем, что если от миномета или пушки снаряд хоть сколько-то, хоть секунду-две, свистит, воет, и за это время можно что-то сделать, скакнуть, упасть за спасительную кочку, в ямку, то танк… Свист и разрыв одновременно, сходу, ну, может, десятые доли секунды. А осколки в основном такие, что голову срезать или располовинить — запросто.

Вот так нас и встречали «три потеряшки». Как потом узнал, похоронить нас пыталась гордость военной промышленности США: М1 Abrams. И что вот обидно еще: гранатомет-то есть, рюкзак за спиной полон к нему зарядов: кумулятивных (прожигающих) да фугасных. А сделать ничего нельзя: далеко броня, да и замаскирована. И все накидывала в нас и накидывала.

Рвалось близко очень, аж слепило, а падали мы, конечно, чуть с запозданием — как бы ни бил адреналин (а бьет он так, что и сравнить не с чем, даже и с парашютными прыжками), мы все-таки люди и реакцию пантеры обрести не можем. Спасали то ли мелкие складки местности, то ли кто-то свыше — не могу ответить на этот вопрос себе до сих пор. В общем, уничтожить своими силами — никак (где-то там по нашему докладу уже стали разворачивать что-то тяжелое, чтобы хоть шугануть эту железную тварь), влипнуть в землю — тоже погибнуть, пристреляется. Единственным спасением было двигаться вперед, к цели. Бежали и падали, бежали и падали, а в небе все жужжало, птичка-корректировщик никак нас не отпускала, помогая танкистам. Добежали до какой-то невнятной заброшки — уж не знаю, что там было раньше, просто кирпичная коробка, — упали перевести дух, но только ненадолго: у танкистов, видимо, это был привычный сектор работы, и пристреливались они как раз по этой халупе. Одно прямое попадание — она сложится и станет братской могилой.

Влетаю, прижимаюсь к стене, командир садится рядом. «Пацаны, у меня почему-то какое-то чувство, что нас хотят убить», — говорит он.

Непонятно вообще откуда взялось чувство юмора и у меня. В момент, когда прилетело совсем рядом, аж кирпичи посыпались, я выдал: «Это, типа, наглядное подтверждение?»

Рванули дальше, углубляясь в пролесок. За какой-то канавой танк отстал от нас: неудобно целиться, да и шуганули. Но вот и новая беда: миномет. Птичка-то никуда не отстала, висела неподалеку.

Влипнуть в эту иллюзорно безопасную канаву, попробовать переждать — смерть. Одно прямое попадание в нее, и останется от нас фарш. Пришлось двигаться дальше.

В какой-то момент наткнулись на убогие норы: кто-то тут когда-то окапывался, да, видимо, не успел довести работу до конца. Почти все успели заскочить во что-то, хоть отдаленно похожее на блиндажи, а мне первым попался убогий окопчик для стрельбы лежа, в котором я и ног не мог вытянуть, и половина корпуса торчала. Нырнул хоть туда, все же лучше, чем ничего. Рвалось близко. С моим взрывоопасным грузом в рюкзаке было вообще занимательно лежать: мысль о том, что если от попадания заряды сдетонируют, то моих остатков не наскребут и на спичечный коробок, маячила где-то на краю сознания. Особенно когда мелкий осколочек чиркнул по краю каски.

Но минут через двадцать утихло. Потеряла нас птичка.