С чем связана трансформация северной стратегии безопасности


В речи 2 марта 2026 г. французский президент Э. Макрон обозначил Данию и Швецию в числе восьми стран, с которыми возможно сотрудничество по обеспечению европейского ядерного сдерживания. Несмотря на то, что нынешнее шведское правительство дало согласие на начало углубленного диалога по этой тематике с Францией, оно подтвердило, что по-прежнему не рассматривает возможность постоянного размещения иностранных вооруженных сил и ядерного оружия на своей территории в мирное время (i fredstid)

Фото: ТАСС / AP / Henrik Montgomery

Ценность в повторении этой установки, однако, крайне расплывчата, так как свое пребывание на посту главы правительства Ульф Кристерссон начал с того, что в декабре 2022 г. обозначил стратегическую ситуацию, в которой находится Швеция, как постоянную серую зону (permanent gråzon) между миром и войной. В январе 2025 г. он вновь вернулся к тому же тезису: «Швеция не находится в состоянии войны. Но при этом время, в которое мы живем, нельзя назвать мирным». Представляется, что Стокгольм видит общую цель в развитии диалога с Парижем по вопросам ядерного сдерживания в том, чтобы такая малая периферийная страна как Швеция в случае кризисной ситуации могла проявить максимальную гибкость, избежать изоляции и имела максимально доступную ей свободу действий и широкий набор инструментов военно-политического реагирования. Для ее достижения Швеция наряду с другими северными странами стремится к тому, чтобы привлекать как можно большее число союзников к проблематике североевропейской безопасности.

Шведские социал-демократы, сейчас находящиеся в оппозиции, однако, подвергли критике решение правоцентристского правительства начать с Францией подобный диалог, но, скорее всего, это — лишь попытка немного разогреть протестные настроения перед грядущими парламентскими выборами. Отчетливой альтернативы в области безопасности шведские левые уже не могут предложить, поэтому говорят о необходимости изменений, но не уточняют, каких.

Та же ремарка, касающаяся ядерного оружия, была озвучена и предыдущим правительством Дании, где в настоящий момент идут переговоры о формировании новой правящей коалиции по итогам досрочных парламентских выборов, состоявшихся 24 марта 2026 г. В Финляндии политическое руководство также готовит законопроект, который позволял бы сделать исключение из действующего законодательства и разрешал доступ на ввоз и транзит ядерного оружия в страну, если это требуется в интересах обеспечения национальной обороны. Однако, по словам финского президента, речь опять же не идет о размещении такого вида вооружений на финской территории, а лишь о том, чтобы Хельсинки придерживался в этом вопросе той же линии, что и ее северные соседи.

В марте 2026 г. глава Командования воздушно-космической обороны Северной Америки и Северного командования вооруженных сил США, в зону ответственности которого в июне 2025 г. полностью перешла Гренландия, на слушаниях в Сенате сообщил о переговорах с Данией по поводу создания трех новых военных объектов на гренландской территории, помимо действующей космической базы Питуффик. Ушедшая в отставку после конфликта с собственной партией министр иностранных дел Гренландии Вивиан Мотцфельдт в конце марта 2026 г. напомнила, что недавно созданная совместная рабочая группа из представителей США, Дании и Гренландии по-прежнему функционирует, и ей необходимо дать спокойное рабочее пространство. Тем не менее после периода наступательной и непредсказуемой риторики Дональда Трампа слова американского военного о намерении создать новые военные объекты — первое конкретное обозначение того, как США планируют использовать Гренландию для наращивания своего военного присутствия в Арктике.

Устойчивые представления о безопасности Северной Европы, связанные с концепцией «северного баланса», инициативами по созданию безъядерной зоны на севере Европы и военно-политической сдержанностью, обусловленной ограничениями на деятельность и размещение вооруженных сил стран, постепенно размываются и уходят в прошлое. Хотя на практике и в выступлениях официальных лиц они частично еще могут продолжать жить. Премьер-министр Норвегии Йонас Гар Стере, выступая в феврале 2026 г. перед Студенческим обществом Бергена, подтвердил, что норвежская политика по неразмещению постоянных военных баз на своей территории (basepolitikk) по-прежнему действует, речь идет лишь об усилении военно-тренировочной деятельности совместно с союзниками по НАТО. Обеспечение стабильности и предсказуемости на пространстве Северной Европы вероятно потребует переосмысления рецептов и формул холодной войны, но в новых условиях и при новом поколении североевропейских политиков, находящихся у власти.

Поиск новой конфигурации региональной безопасности и управления конфронтацией подталкивает страны Северной Европы и к «перенастройке» исторической памяти. Так, крупный шведский исследователь международного права Ове Бринг вместо опоры на привычную «200-летнюю традицию шведского нейтралитета» в апреле 2025 г. выступил со статьей «Вокруг мифа о нашей исторической свободе от союзов», в которой практически с самого начала говорит о том, что популярный и ностальгический тезис о том, что Швеция, вступив в НАТО, оставляет позади себя более, чем 200-летний период свободы от союзов, откровенно «вводит в заблуждение». На деле, по мнению О. Бринга, Швеция несколько раз, начиная с Карла XIV Юхана, становилась участником альянсов, пусть и краткосрочных.

Кроме того, холодная война как политически, так и историографически снова «в моде» в Северной Европе, к ней обнаруживается новая волна исследовательского интереса, а масштабный и незавершенный процесс трансформации региональной безопасности подталкивает северные страны к переосмыслению собственного не такого далекого прошлого. Иронично и символично одновременно, что шведский дипломат Стаффан Карлссон после восьми лет работы в архивах в июне 2023 г. опубликовал новую биографию «иконы» шведской внешней политики Дага Хаммаршельда, когда Швеция уже сделала немало шагов на пути к вступлению в НАТО. Один из рецензентов назвал эту работу «Эпитафией эпохи свободы от союзов». Сам С. Карлссон стремился, по собственным словам, дать более реалистичный и менее мифологизированный портрет легендарного генерального секретаря ООН: «Ни один политик, в том числе Д. Хаммаршельд, не хотел бы, чтобы мы проецировали на него наши мечты или причисляли его к лику святых». Эта фраза, особенно учитывая обращение Д. Трампа и его сторонников к символике и риторике христианского национализма, пожалуй, выглядит далеко не бесспорной. В марте 2026 г. в Дании была опубликована книга историка Стина Андерсена «Планы уничтожения Дании. Ядерная угроза и планы наступления Восточного блока во время холодной войны», основанная главным образом на недавно рассекреченных источниках из польских и датских архивов. Это далеко не полный список работ из потока новых исторических и политологических исследований холодной войны в Северной Европе, которые издаются на фоне нынешнего кризиса европейской безопасности.

Но как России относиться к исторической ревизии, проходящей в северных странах? Может ли она извлечь из этого процесса значимые стратегические уроки? В России вступление Швеции и Финляндии в НАТО подается, с одной стороны, как иррациональный, внезапный и осуществленный в противоречии с демократическими процедурами отказ от традиционной внешнеполитической линии, приносившей им множество выгод, своего рода «сальто-мортале». С другой стороны — как «во многом формальный шаг», ставший результатом предыдущего развития партнерства с НАТО и сотрудничества с государствами — членами альянса и лишь фиксирующий реальность и комплекс представлений, сложившиеся задолго до 2022–2024 гг. Отдельные российские исследователи также указывают на то, что кампания по вступлению Швеции и Финляндии в НАТО «была бы запущена вне зависимости от Cпециальной военной операции» и что эта идея в действительности принадлежит не Хельсинки или Стокгольму, а руководству НАТО.

От «дилеммы нейтралитета» к дилемме альянса?

Как в апреле 2026 г. заметила редактор политического раздела газеты Svenska Dagbladet Тове Лифендаль, когда речь идет о шведской политике, «компас важнее, чем карта». Так чем же в таком случае были шведские «политика нейтралитета», «свобода от союзов», «внеблоковость», «традиционный нейтралитет» и другие наименования шведской внешнеполитической концепции, на которые частично ориентировалась и соседняя Финляндия? Были ли они лишь общими ориентирами или подробными картами с четко очерченными красными линиями? И должно ли это волновать Россию, и как ей следует представлять эволюцию внешнеполитического курса своих северных соседей?

Сейчас, учитывая вступление в НАТО, в пространстве так называемой «публичной истории» шведские историки, конечно, склоняются к восприятию нейтралитета как «компаса» или инструмента, который должен был обеспечивать «мир» и «свободу» для шведского народа, но который в изменившихся условиях европейской безопасности перестал выполнять эту функцию. Так, шведский популяризатор исторической науки Дик Харрисон отмечает: «В первой половине XIX в., когда внешнеполитический курс определял Карл XIV Юхан, Швеция никогда на международном уровне не признавалась в качестве нейтрального государства, как это, напротив, имело место с Бельгией и Швейцарией. Если мы хотим быть ближе к действительности, то правильней будет воспринимать шведский курс как прыжки от одного временного нейтралитета к другому (hoppande mellan temporära neutraliteter)». В этой связи подчеркивается, что шведский нейтралитет диктовался соображениями прагматизма, а не приверженностью идеологическим ценностным установкам: «В целом отношение шведских правительств к нейтралитету (neutralitet) и свободе от союзов (alliansfrihet) в XIX–XX вв. характеризовалось прагматизмом. Ясная, четкая идеологическая линия отсутствовала. Внешняя политика менялась от строгого нейтралитета к полной противоположности… Отчетливая преемственность от времен Карла XIV Юхана до сегодняшнего дня прослеживается в одном существенном пункте: главной целью внешней политики все время было избежать того, что Швеция будет затронута войной. Споры велись о методе ее достижения, но не о самой цели».

Бывшему министру обороны Швеции Петеру Хультквисту, вероятно, еще долго будут припоминать слова, произнесенные на съезде шведских социал-демократов в ноябре 2021 г.: «Пока правительственная власть находится в руках социал-демократов, никаких заявок на членство в НАТО подаваться не будет. Я совершенно точно никогда, пока я нахожусь на посту министра обороны, не буду участвовать в таком процессе. Это я могу гарантировать вам всем». По всей видимости, чувствуя необходимость объяснить такой резкий поворот и переход ранее обозначенной им самим красной линии, П. Хультквист в начале лета 2025 г. опубликовал мемуары «Когда все меняется» (När allt förändras). При этом П. Хультквист не теряет надежды вернуться на правительственную должность, если парламентские выборы 2026 г. в Швеции сложатся удачно для шведских соцдемов. Самому повороту в сторону НАТО посвящена лишь небольшая часть книги: глава «Путь в НАТО» (Vägen till NATO) занимает в мемуарах всего 21 страницу из книги, общий объем которой составляет около трехсот страниц.

П. Хультквист суммирует цели и итоги своего пребывания на посту министра обороны Швеции следующим образом: «Отказаться от свободы от военных союзов (den militära alliansfriheten) было совсем не маленьким дельцем. Речь шла об изменении образа мышления, которым руководствовались в течении двухсот лет. Я отчетливо проводил линию, направленную на углубление сотрудничества с Финляндией, северными странами (Norden), США, Великобританией, Францией и рядом других стран. Партнерство с НАТО также было важной сферой сотрудничества. Но нашей целью при этом не было в конечном итоге подать заявку на членство в НАТО. Все должно было происходить в рамках свободы от военных союзов. Целью более чем 20 договоров о военном сотрудничестве (militärt samarbete), которые мы заключили пока были у власти, была возможность кооперации в случае кризиса (kris) или войны (krig). Эти усилия должны были дополняться постепенным увеличением потенциала национальных вооруженных сил, что требовало существенных экономических вливаний. Эта совокупность задач и инструментов и получила название доктрина Хульктвиста (Hultqvistdoktrinen)» [1].

Оказался ли этот подход в итоге жизнеспособным? П. Хультквист предсказуемо избегает прямого ответа на этот вопрос, говоря, с одной стороны, что при нем на посту министра обороны «шведско-финское оборонное сотрудничество развивалось так стремительно, как никогда раньше», что послужило «отличной платформой в преддверии членства обеих стран в НАТО» [2]. С другой — он фактически признает, что после 24 февраля 2022 г. «доктрина Хультквиста» перестала быть адекватным ответом на угрозы для безопасности Швеции и что, ссылаясь на «драматические изменения в мировой политике», ему постепенно пришлось прийти к выводу, что «другой альтернативы кроме подачи заявки на членство в НАТО не было», в чем он лично видит проявление политической ответственности: «Любое другое решение было бы отказом от осуществления необходимого политического лидерства» [3]. Решающим, по словам бывшего министра обороны, в его повороте к НАТО было осознание того, что в случае, если Швеция сохранит свободу от военных союзов в ситуации, когда все ее северные соседи будут членами Североатлантического альянса, это может привести к ослаблению оборонного сотрудничества северных стран и восприятию Швеции как «слабого звена» как со стороны НАТО, так и Москвы: «Возник бы вакуум в военном планировании, охватывающем Северную Европу, что ослабило бы Швецию, а также другие северные страны и НАТО. Неуверенность относительно коллективных действий в случае кризиса или вооруженной агрессией была явным фактором риска. Эта уязвимость была очевидна, и Россия точно не преминула бы ей воспользоваться» [4].

Хотелось бы задать П. Хультквисту риторические вопросы о том, как и можно ли вообще в текущем катаклизме, охватившем европейскую безопасность, отличить «кризис» от «войны» и чего больше в «гибридной войне» (hybridkrig) — кризисных или военных элементов? И как именно «военное сотрудничество» в случае отношений Швеции и Финляндии с НАТО можно было на практике четко отделить от «военного союза» и сочетать с сохранением «свободы от военных союзов»? Если сами шведские исследователи-юристы в январе 2022 г. приходили к выводу о том, что с точки зрения права ЕС Швеция «вовсе не свободна от союзов» (inte alls alliansfria) и что, учитывая членство страны в ЕС и внесенные Лиссабонским договором изменения в его учредительные акты, «Швеция не только не свободна от союзов, но и не нейтральна (neutral) в подлинном смысле», то в чем были практическое значение и конечная цель сохранявшейся в 2014–2022 гг. «свободы от военных союзов», о которой пишет П. Хультквист? Должна ли, к примеру, Россия была интерпретировать эту формулировку и позицию как сохранявшееся намерение Швеции оставаться «нейтральной» в случае масштабного конфликта в Европе в том смысле, как это сформулировал министр иностранных дел Швеции Эстен Бо Унден в 1957 г.: «Иногда оппортунистический характер подобной политики нейтралитета признавался самим государственным руководством, которое характеризовало свою позицию как „неучастие в войне” в отличие от нейтральной позиции…Точно так же понятно без всяких разъяснений, что если политика Швеции характеризуется как политика нейтралитета, то это как раз и означает, что наша политика направлена на сохранение мира в случае войны» [5]? Или же «доктрина Хультквиста» оказывалась как раз ближе к «оппортунизму», критикуемому Э.Б. Унденом? И она скорее говорила о намерении оставаться «невоюющей», но не «нейтральной» стороной в случае конфликта, то есть, пользуясь разграничением этих статусов, представленным в «Словаре международного права» 1982 г., первом издании советского словаря международного права, «в отличие от нейтральной не связывающей себя обязательством равного отношения к воюющим» [6]? Более того, следование статусу «невоюющей», но не «<нейтральной» страны в случае конфликта между Россией и НАТО даже без полноценного членства Швеции в Североатлантическом альянсе формально позволяло бы ей «принимать участие в войне иными средствами в пользу одной из воюющих сторон (предоставление вооружений, военного имущества, баз, аэродромов и т.п.» [7]. Маловероятно, что Москва смирилась бы с подобной двусмысленностью, так как в данном случае переход границы между «нейтралитетом во время войны» и просто «неучастием в войне» был бы весьма ощутим.

Попытки министра обороны путем описанных масштабных модификаций сохранить статус-кво во внешнеполитическом курсе Швеции вызывали подозрения как со стороны собственной партии, так и организаций шведского гражданского общества, которые все чаще замечали, что правительство сообщает Риксдагу далеко не о всем масштабе взаимодействия Швеции и НАТО: «Что движет Петером Хультквистом и заставляет его идти на тотальное изменение шведского подхода к безопасности, которое едва ли сделает Швецию более защищенной и которое не поддерживается шведским народом?» Под давлением таких настроений П. Хультквист, по собственным словам, и был вынужден дать процитированное в начале раздела обещание, чтобы сохранить возможность реализации уже согласованных правительством планов по развитию вооруженных сил.

Разумеется, в мемуарах нашлось место и оценке роли Финляндии и даже общению с матерью П. Хульквиста — Анной-Инез Хультквист (урожд. Каллунки), родившейся в 1935 г. в деревне недалеко от города Куусамо: «Всего несколько дней после того, как Россия начала военные действия я говорил с моей мамой, Анной Инез по телефону. Хотя она и живет в Швеции, в ней говорила та часть ее души, которая осталась в Финляндии. Обращаясь к воспоминаниям о войне против соседа на востоке, она произнесла — теперь вы должны присоединиться к НАТО. Другого выхода нет. Мы не можем быть сами по себе» [8]. Кроме того, рассуждая о Финляндии, П. Хультквист упоминает, что весной 2022 г. в его дискуссиях с финскими коллегами фигурировал и альтернативный вариант вступлению в НАТО: «Мне представлялось, что общественное мнение Финляндии развивалось в том же русле, что и размышления моей мамы. Идея о вступлении в НАТО распространилась как степной пожар… В неформальных контактах и необязывающих беседах в том числе с бывшим министром иностранных дел Финляндии Эркки Туомиоя и министром обороны Анти Кайкконеном мы рассуждали об альтернативах членству в НАТО. Речь в первую очередь шла о шведско-финском оборонном союзе, но мы пришли к тому, что продвигать эту идею на серьезном уровне не стоило усилий. В Финляндии народ уже сделал выбор, и это было членство в НАТО» [9].

На эти мемуары, в целом, возможно и не стоило бы обращать особого внимания, но так как внешнеполитические курсы Швеции и Финляндии обозначались не просто как «нейтральные», а зачастую связывались с отдельными политическими лидерами — «линия Ундена», «линия Паасикиви-Кекконена» и менее известная «доктрина Хультквиста» — то, пожалуй, вписать их в общий процесс осмысления дипломатических и военных трансформаций этих двух стран все же стоит. Кроме того, пытаясь обосновать традиционность или преемственность своего внешнеполитического курса для населения и международного сообщества, страны зачастую обращаются к ярким событиям относительно недавнего прошлого. Для Швеции и Финляндии таким удобным прошлым для оправдания сохранения уже не просто «свободы от союзов», а именно «свободы от военных союзов» какое-то время была холодная война, но и ее интерпретация и извлекаемые из нее уроки со временем перестали быть понятными и прямолинейными, как того желали бы сторонники шведского нейтралитета.

Так, в уже указанной современной биографии Дага Хаммаршельда 2023 г. акцент делается скорее не на отстаивании им принципа внеблоковости и беспристрастности, а больше на его прагматизме особенно в контексте шведской политики: «Он работал с Эрнстом Вигфорсом и Эстеном Унденом, при этом не разделяя их безразличия к соседям Швеции и романтического взгляда на русскую революцию. Особые отношения Д. Хаммаршельда с более открытым к сотрудничеству с западным блоком Таге Эрландером дали ему возможность внести в вклад в укрепление связей Швеции со свободным Западом. Это произошло через участие в создании Организации европейского экономического сотрудничества и подписании договора о военно-техническом сотрудничестве с США». О. Бринг в середине 2000‑х гг. также писал о том, что опыт Д. Хаммаршельда вряд ли применим к международной среде, сложившейся по итогам распада биполярности: «Д. Хаммаршельд работал в то время, когда идеализм, связанный с принятием устава ООН, еще оставался, что облегчало его задачу. В США администрации Д. Эйзенхауэра и Дж. Кеннеди не отставали от этой тенденции и верили в мультилатерализм как принцип организации международной среды. Развивающиеся страны не видели — как порой случается сейчас — в ООН угрозу и инструмент давления на них, находящуюся под контролем великих держав, а воспринимали ее как организацию, стоящую на защите их интересов. У них и у генерального секретаря был общий интерес в сохранении целостности ООН».

Можно также осторожно предположить, что в российской скандинавистике применительно к историческим исследованиям шведского и финского «нейтралитетов» будет усиливаться интерес к деконструкции приписывавшегося этим странам «традиционного» характера их нейтральных курсов. В этом контексте интерес к взглядам отдельных политиков, дипломатов и военных, вероятно, также будет расти, особенно учитывая, что полностью изучены еще не все важные источники личного характера.

Наиболее часто российские скандинависты в качестве доктринальных источников шведской политики нейтралитета ссылаются на две статьи министра иностранных дел Э. Б. Ундена — уже упомянутую «Нейтралитет и свобода от союзов» в журнале «Новое время» за 1957 г. [10] (русский перевод его эссе, опубликованного в шведском журнале Världshorisont, посвященном ООН и просвещению шведского общества о ее деятельности) и статью «Эстен Унден о политике нейтралитета Швеции», опубликованную в том же советском журнале (перевод разделов из его доклада «Реализм и идеалы во внешней политике», произнесенного 4 июля 1962 г. в шведском городе Рансэтер) [11]. Безусловно важным источником для понимания сути «линии Ундена» также выступают мемуары Э. Ундена «Мысли о внешней политике», изданные в 1963 г. [12] Реже в анализе истоков шведской внешней политики используются два тома дневников Э. Ундена за 1918–1952 гг. и 1952–1966 гг., изданные в 2002 г. [13], отчасти потому что эти дневники скорее позволяют составить личные и культурные портреты Э. Ундена и его ближайших друзей и соратников как Эрнст Вигфорсс и Улла Линдстрем и дипломаты Рольф Сульман, посол Швеции в СССР, и Карл Иван Вестман, директор шведского МИД и посол в Париже. Подробного политического анализа, объяснения мотивов лиц принимавших решения и тщательного пересказа рабочих заседаний в них, по признанию самого Э. Ундена, практически нет, и в этом отношении они, пожалуй, менее интересны для исследователей, чем, к примеру, многотомное издание мемуаров и заметок шведского премьер-министра Таге Эрландера, которое было опубликовано еще при его жизни в 1972–1982 гг.

С 2001 г. более личные записи и дневники Т. Эрландера, изначально не предназначавшиеся для публикации, начал издавать его сын Свен Эрландер. К концу 2016 г. было опубликовано 17 томов его дневников, охватывающих период 1945–1969 гг., то есть незадолго до получения им поста премьер-министра Швеции, так и все 23 года его пребывания в качестве главы шведского правительства, что остается рекордом политического долгожительства и не только по шведским меркам. Т. Эрландер также оставался членом шведского Риксдага до 1973 г. и вел дневники вплоть до 1984 г., но заключительная часть его дневников все еще не доступна. Отчасти это может быть связано с тем, как отмечают С. Эрландер и его жена Лиллемор Эрландер, подготавливавшие рукописи к изданию, что с годами его почерк становилось все труднее понять, поэтому, например, в заключительном томе за 1969 г. часто встречается пометка «неразборчиво» / «нечитаемо». Тем не менее даже изданные дневники в контексте шведской внутренней и внешней политики пока подробно не разбирались в российской историографии. Более того, практически не изучено скрытое соперничество Т. Эрландера и Э.Б. Ундена за наибольшее влияние на внешнюю политику Швеции, так как Т. Эрландер активно боролся за то, чтобы шведский премьер-министр не был «хромой уткой» или просто общим голосом правительства, а имел собственный управленческий аппарат и вовлекался в дела других министерств и координировал их работу, особенно в условиях внешних кризисов.

Другим хранителем и претворителем в жизнь шведской политики нейтралитета, конечно, можно считать дипломата Сверкера Острема, чьи мемуары «Мгновения из полувека на дипломатической службе» (Ögonblick, från ett halvsekel i UD-tjänst) были впервые изданы в 1992 г. и переиздавались несколько раз. Даг Хаммаршельд, другая «звезда» не только и не столько шведской, сколько мировой дипломатии, оставил после себя не политические мемуары, а более мистическую и личную книгу «Вехи» / «Путевые знаки» (Vägmärken), изданную в 1963 г. уже после его гибели, которая в самой Швеции была изначально воспринята скорее негативно или, по меньшей мере, не встретила понимания у читателей. Ее описывали как трудночитаемую и невнятную, а самого Д. Хаммаршельда как оторванного от действительности. В целом ряде биографий и исследованиях, посвященных Д. Хаммаршельду, он зачастую представляется как чуждый элемент в привычном распорядке шведской политической жизни, поэтому, по его же словам, «выйдя на мировую орбиту, он уже не приближался слишком близко к какой-то конкретной стране». В своей деятельности Д. Хаммаршельд сочетал глубокую христианскую религиозность с уважением к достижениям науки, понимание жестких реалий мировой политики и приверженность к realpolitik с оптимизмом и верой в идеалы, но назвать его именно идеологом шведской внеблоковости все же не выходит. Возможно его деятельность на посту генерального секретаря ООН воплотила часть лучших ожиданий международного сообщества, связанных с идеалами внеблоковости per se в условиях холодной войны, но привести именно ее шведскую версию в цельную и подробную доктрину он, по всей видимости, не мог и не особо стремился. Как замечал один дипломат: «Он единственный живой человек на Земле, которому удается выражаться совершенно непонятно на четырех языках, которыми он овладел в совершенстве». При этом его книга «Вехи» до сих пор не переведена на русский язык. Хотя в контексте построения многополярного мира и борьбы с неоколониализмом, которые провозглашены в действующей внешнеполитической концепции России, его рассуждения о закрытости европейского сознания могут показаться небезынтересными. Так, в небольшом эссе в мае 1959 г. он писал: «…Это лишь один из примеров того, как много образованный азиат может знать о культуре западных стран — намного больше, чем выходец с Запада как правило знает о культуре Азии…Мы сильно отдалились от мира, который нашел отражение в произведениях Киплинга или Свена Хедина… Европа начала XIX в. предстает в сегодняшнем свете как плотно закрытый культурный мир с ярко выраженными региональными особенностями. Универсализм Гете сочетался с твердой убежденностью в превосходстве европейского культурного человека, которое возвело вокруг его духовной жизни невидимые стены по отношению к другим частям мира».

Но в чем смысл приведения всех этих мемуаров, дневников и источников личного характера? Представляется, что, когда российские исследователи пытаются сформулировать практическое содержание и параметры функционирования «традиционного» нейтралитета Швеции и Финляндии в период после Второй мировой войны, они так или иначе вынуждены обращаться к размышлениям и поведению довольно экстраординарных личностей, причем даже по меркам политической культуры тех стран, к которым они сами же и принадлежали. Так, Э. Унден занимал пост министра иностранных дел в 1945–1962 гг., то есть 17 лет, рекорд шведского политического долгожительства, который до сих пор не побит. Для этих личностей, принадлежавших особому поколению североевропейских прагматиков, которое постепенно исчезло из нынешней политической жизни Северной Европы, важным было не только и не столько подробное описание доктринальных установок политики нейтралитета, сколько политическая борьба и выживание и одновременное закрепление за собой статуса главных хранителей и претворителей в жизнь нейтрального курса. Но реализация такого статуса «хранителей» и «претворителей» заключалась не в четком следовании какому-то алгоритму или предписаниям, потому что их попросту не было, а в некоем образе мышления и поведения, следование которому требовало выдержки и холодного рассудка.

Рисунок 1. Статья Э. Ундена «Нейтралитет и свобода от союзов»

Источник: Унден Э. Нейтралитет и свобода от союзов // Новое время, № 28, 1957, С.8.

Перевод программной статьи Э. Ундена о политике нейтралитета Швеции на русский язык занял всего одну страницу (см. Рис. 1). Нейтралитет с целью сохранения его прочности как корабль Тесея было необходимо регулярно в напряженных обстоятельствах пересобирать, модифицировать и по-новому добиваться вокруг него широкого политического консенсуса. Наверное, отчасти в силу этих соображений Э. Унден так немногословен и сдержан при описании шведской внешнеполитической концепции. В своей статье 1957 г. он, в сущности, говорит, что адекватного и абсолютно точного термина для выражения содержания внешней политики Швеции не существует. Более того, несмотря на «почти единодушное мнение об основном направлении во внешней политике нашей страны», остается риск превращения «свободы от союзов» в «свободу действий», при которой можно «избрать войну в качестве той политики, которая при определенной обстановке была бы наиболее подходящей для нас».

В речи 1962 г. Э. Унден, с одной стороны, отвергал какие-то попытки придать шведскому нейтралитету моральное измерение, а с другой стороны, утверждал, что «свобода от союзов» или, точнее, «политика нейтралитета» ( именно этот термин предпочитал сам Э. Унден) не служит твердой гарантией сохранения нейтралитета во время войны: «Кто может предсказать будущее? Возможно, конечно, что во время третьей мировой войны политику нейтралитета осуществить не удастся. Но, с другой стороны, есть некая возможность не быть втянутым в войну — по крайней мере в течение некоторого времени. А политика участия в союзах означает вовлечение в конфликт с первого же дня его возникновения» [14]. Показательно, что свою позицию Э. Унден представлял именно как следование реализму: «В своей политике мы реалисты. Мотивация нашей позиции политическая. Пока не будет усовершенствована система коллективной безопасности, мы будем придерживаться следующей установки: стараться избегать возможности быть втянутыми в конфликт» [15].

Провокационно, но необходимо спросить, а насколько Э. Унден лукавил, когда, защищая дальнейшее проведение политики нейтралитета, говорил о «почти единодушном мнении об основном направлении во внешней политике нашей страны» [16], о «внешней политике, поддерживаемой большинством»[17] и о том, что «в принципе все партии в этом вопросе придерживаются единого мнения [18]? Особое внимание в этой связи привлекают не мнения тогдашних прозападных философа и журналиста Ингемара Хедениуса и Герберта Тингстена, а писателя левого толка Эйвинда Юнсона, близкого к рабочему движению и шведской социал-демократии, который вопреки ожиданиям в мае 1951 г. выступил резко против возможности проведения нейтрального «третьего пути» в условиях холодной войны, приравняв такую позицию к скрытому предательству. Выступая перед студентами в Уппсале, он произнес: «Есть третья категория интеллектуалов: те, кто не занимают четкую позицию. Часто они называют себя друзьями мира. Они обращаются против Североатлантического альянса, который, по их мнению, угрожает России, но не против восточных и азиатских альянсов, которые, возможно, угрожают Европе… Они говорят о нависшей угрозе войны, которая действительно есть. Но они не говорят, откуда исходит наибольшая угроза».

Любопытно, что схожий с логикой Э. Ундена аргумент, но со знаком минус, то есть против продолжения нейтралитета и в пользу вступления в НАТО, использовали датские атлантисты. Так, их логика в обосновании отказа Дании от политики нейтралитета на рубеже 1940–1950‑х гг. выглядела следующим образом: «Мы, как и все остальные, можем позволить себе надеяться, что третья мировая война не наступит. Но факт в том, что мы вступили в коалицию, которая готовится к тому, что она может произойти, и которая, исходя из такой возможности, основывает свою безопасность, прежде всего, на военной мощи. Здесь нет места разоружению или мыслям о нейтралитете. Мы обозначили нашу позицию… Мы должны мыслить в масштабах всего континента, а не только локально. Новое сложнее, чем старое в той степени, в какой нам приходится решать гораздо большее число проблем. Но и легче, так как мы теперь знаем, на чем мы стоим. Политика нейтралитета имела целью не допустить вовлечения нашей страны в войну. В случае ее провала мы не могли заранее просчитать, когда мы окажемся в состоянии войны или на чьей стороне. События на фронте, ход мысли во враждебных или благожелательно настроенных генеральных штабах и правительственных кабинетах решали нашу судьбу. И мы сами понятия не имели об этих судьбоносных решениях, пока не становилось слишком поздно… Теперь мы знаем наше положение. Мы знаем, кто наши друзья и кто может стать нашими врагами. И мы знаем, что, если война придет, мы будем ее участниками с первого же дня» [19]. Пожалуй, многое в этой обширной цитате может сегодня показаться не только комичным, особенно когда отношения Дании с американским союзником вызывают столько беспокойства и напряженности, но и откровенно опасным. Как малая страна может в принципе начать считать вовлечение в войну с первого же дня преимуществом?

Ответ на этот вопрос заключается не только в механизмах интерпретации исторического опыта, которые складываются в конкретной стране, но и более предметно в том, насколько вероятным страна считает сохранение своего нейтралитета в случае войны и насколько открыто она говорит об этом с международным сообществом или демонстрирует свои опасения и страхи действиями военно-политического характера. Так, другой уже упомянутый «хранитель» шведского нейтралитета С. Острем в небольшой брошюре «Политика нейтралитета Швеции», изданной на основе его лекции в 1976 г., еще более конкретно утверждал о том, что политика нейтралитета — лишь шанс, а не гарантия сохранения нейтралитета во время войны: «Конечно, нельзя сказать точно, насколько сильной должна быть наша оборона для выполнения этого условия (сохранения нейтралитета во время войны — [прим. авт.]). Но некоторые принципы важны. Она должна быть достаточно сильной, чтобы сопротивление имело смысл, по меньшей мере перед некоторыми видами нападения. У нас, разумеется, нет реальной защиты против ядерного удара. Структура обороны не должна быть такой, чтобы ее очевидно можно было развернуть только в одном направлении. Она должна быть организована и оснащена таким образом, чтобы она была самоподдерживающейся, без внешней помощи, на протяжении определенного периода… Я сказал ранее, что цель нашей политики — сохранить и укрепить шанс того, что война в Европе нас не затронет. Мы, таким образом, исходим из того, что такой шанс существует, и за него стоит держаться. Но при составлении наших планов мы никогда не должны забывать, что такое предположение может оказаться неверным» [20].

Шведские военные были еще более категоричными в оценке того, что политик