Во влиятельном издании The New Yorker 16 марта 2026 года в электронной версии вышла статья Даниэля Иммервара под заголовком «Что стоит за новым мировым беспорядком Трампа?» (23 марта в печатной версии под заголовком «Конец империализма»), в которой он проводит анализ политики действующей администрации США во главе с президентом Дональдом Трампом. ИА Красная Весна предлагает перевод этой публикации.

Вместо глобальной гегемонии Трамп предложил подход узких эгоцентричных интересов. На вопрос, как определить доктрину Трампа, высокопоставленный чиновник администрации ответил кратко: «Мы — Америка, сучки!»

Если вы когда-либо задавались вопросом, каких бомб и ракет можно приобрести на три миллиарда долларов, больше не сомневайтесь. В первые сто часов операции «Эпическая ярость» Соединенные Штаты обрушили на Иран боеприпасы примерно такой общей стоимости, поразив почти две тысячи целей. Это позволило США и Израилю получить почти «полный контроль» над воздушным пространством Ирана, что дало возможность «нести смерть и разрушения с неба весь день напролет, — бравировал министр обороны Пит Хегсет. — Мы бьем их, когда они уже повержены».

Почему это происходит? Это разумный вопрос (и, согласно Google Trends, популярный в Соединенных Штатах). Но Соединенные Штаты с 1979 года в панике из-за Ирана. Именно в том году революционеры свергли поддерживаемого США монарха, установили исламскую республику и взяли в заложники десятки людей в посольстве США. С тех пор две страны пребывают в состоянии противостояния, которое длится дольше, чем холодная война. Возможно, на самом деле вопрос звучит так: почему всё это происходит только сейчас?

Иран десятилетиями находился в поле зрения американских президентов. Когда Билл Клинтон в 90-е годы предупреждал о «государствах-изгоях», Иран был первым примером, который он привел. Когда Джордж Буш-младший в 2002 году говорил об «оси зла» из трех стран, Иран был среди них. В 2019 году Дональд Трамп объявил Корпус стражей исламской революции Ирана террористической организацией — этот случай стал первым, когда так были классифицированы военные другой страны. Неясно также, отменила бы Камала Харрис это решение, если бы выиграла выборы 2024 года. Когда ее попросили назвать главного противника Соединенных Штатов, она ответила, что ответ «очевиден»: у Ирана, пояснила она, «американская кровь» на руках.

Что бы ни сдерживало разжигание войны, это не связано с недостатком возможностей у США. Нынешний конфликт показывает, насколько разительно неравны силы двух держав: США выбирают цели, какие вздумается, а Иран не в состоянии нанести ракетный удар и близко к Северной Америке. «Никогда это не представлялось как честная борьба», — заметил Хегсет. Впрочем, это не новость. В последние несколько десятков лет американские самолеты могли обрушить на Иран адский огонь в любой момент.

Эта возможность глубоко засела в национальном подсознании [американцев]. Во время кризиса с заложниками она вылилась в песню. «Мы нажмем на большую кнопку», — пели Baritone Dwarfs. Песня Дика Аллена «Отправляйся в ад, аятолла» («Go to Hell Ayatollah») была обращена непосредственно к новому верховному лидеру Ирана: «Когда мы покончим с твоей страной, сынок, не останется ничего, кроме песка». Самая известная песня «Бомби Иран» («Bomb Iran») написана на мотив классической ду-воп (ответвление направления ритм-энд-блюз — прим. ИА Красная Весна) композиции «Barbara-Ann». Существует несколько версий, одна из которых призывает превратить Иран «в автостоянку». В 2007 году один из избирателей спросил кандидата в президенты Джона Маккейна, когда Соединенные Штаты наконец откажутся от дипломатии и отправят «воздушное послание Тегерану». Маккейн усмехнулся и запел «Бомби Иран».

Но это была детская шутка, сюжет для детских песенок. До Трампа Соединенные Штаты не бомбили Иран. Иран также не нападал напрямую на США. Опасно близкий момент случился в 1988 году, когда во время столкновений между двумя странами на море американский ракетный крейсер сбил самолет Iran Air, на борту которого находились 290 пассажиров и члены экипажа. Однако это было несчастным случаем, и президент Рональд Рейган направил иранским лидерам ноту с выражением «глубокого сожаления». За почти полвека громких угроз Соединенные Штаты и Иран никогда фактически не воевали.

Причины этого становятся всё яснее. Со времени окончания Второй мировой войны в 1945 году Соединенные Штаты стремились взять положение во всем мире под свой контроль. Это подразумевало широкое толкование интересов США, так что почти всё, происходящее где бы то ни было, могло рассматриваться как имеющее отношение к национальной безопасности США. Как говорится в докладе Комиссии по расследованию событий 11 сентября, «американская родина — это планета».

Эта глобальная миссия, в свою очередь, требовала обоснования, такого, которое могли бы принять союзники. «Мир не организуется сам собой», — заявил Джо Байден. Ему нужны Соединенные Штаты «во главе стола», чтобы обеспечивать соблюдение правил. Ни одна другая страна не может эффективно отстаивать свободу, демократию и права человека.

Высокомерие такого подхода стало особенно очевидным, когда Джордж Буш-младший, проводя, как он это называл, «программу свободы», вторгся в Ирак и сверг Саддама Хусейна. Именно против таких крестовых походов выступал Дональд Трамп. Он обещал поставить Америку на первое место и принять падший мир таким, каков он есть. Вмешательство оправдано только в случае «прямой угрозы нашим национальным интересам», утверждал он, и даже тогда «нам лучше иметь безупречный план победы и выхода». Раньше можно было утверждать, что это ослабленное ощущение миссии делало Трампа менее склонным к началу войн.

Но теперь это не так. Порождавшая всю эту безрассудность в стиле Буша гегемония США накладывала также ограничения. Предыдущие президенты воздерживались от нападений на Иран из-за опасений подорвать легитимность Америки или ее интересы в широком смысле слова. Трамп, мало заботясь и о том, и о другом, вступил в крупный конфликт с поразительной беззаботностью: пресс-секретарь Белого дома объяснила, что Трамп действовал, руководствуясь «ощущением», что Иран нападет. Минимум ответственности Трампа, вместо того чтобы привести к сдержанной внешней политике, снял препятствия на пути к войне.

Питер Бейнарт в публикации Times недавно назвал внешнюю политику Трампа «империализмом». Однако империализм стремится к империи — к контролю. Классический империализм стремился объединить разрозненные места под обширной административной структурой, движимой цивилизаторской миссией. Нетрудно возложить обвинение в «империи» на предшественников Трампа, которые ревностно оберегали контроль США над мировой системой. Но что поразительно в Трампе, так это его явное безразличие к ситуации за рубежом. Можно назвать такое изменение отношения нигилизмом — нельзя назвать это империализмом.

Когда Соединенные Штаты атаковали ядерные объекты Ирана в июне прошлого года, Трамп опубликовал видео, в котором бомбардировщики сбрасывают бомбы под мелодию «Бомби Иран». Начав эту войну, Трамп не только причинил огромный ущерб, но и освободился от бремени империи.

Хотя вражда между Вашингтоном и Тегераном зародилась в 1979 году, семена конфликта были посеяны еще в пятидесятые годы. Именно тогда премьер-министр Ирана Мохаммед Мосаддык попал в заголовки газет, национализировав иранскую нефтяную промышленность и вернув стране прибыль, которая до того по большей части шла в Великобританию. В 1952 году журнал Time назвал Мосаддыка «человеком года».

Британцы хотели свергнуть Мосаддыка. Но президент Дуайт Эйзенхауэр видел в Мосаддыке — популярном, получившем западное образование либерале, дружелюбно настроенном к США — многообещающую фигуру. «Я бы хотел дать этому парню десять миллионов долларов», — сказал он министру иностранных дел Великобритании.

Лишь обратившись к более широкой проблематике — к глобальным шахматам, британцы смогли убедить Эйзенхауэра. Опасаясь, что Мосаддык может непреднамеренно дестабилизировать Иран, что затем предоставит Советскому Союзу возможность, Эйзенхауэр одобрил государственный переворот в 1953 году. ЦРУ распространяло нехорошие истории, нанимало людей для провокаций и убедило конституционного монарха Ирана — шаха — арестовать Мосаддыка и восстановить свою королевскую власть. Операция прошла как фейерверк. «Я обязан своим троном моему Богу, моему народу, моей армии и вам!» — сказал ликующий шах своему куратору из ЦРУ.

Это стало прорывом ЦРУ. Соединенные Штаты только что вели кровавую, дорогостоящую и безрезультатную войну, чтобы остановить коммунизм в Корее. Свержение Мосаддыка, напротив, стало легкой победой, обошедшейся всего лишь в несколько мешков денег. Агентство развернуло настоящую кампанию. Политолог Линдси О’Рурк насчитала шестьдесят четыре случая, когда США пытались тайно свергнуть правительство или повлиять на выборы во время холодной войны. Более двух третей этих попыток, как и переворот в Иране, были в поддержку авторитарных режимов.

Крайне важно было, чтобы всё это делалось втайне. Если бы действия ЦРУ в Иране вышли наружу, отмечал Эйзенхауэр, США оказались бы «в неловком положении» на Ближнем Востоке, и их способность с низкими затратами формировать политику региона «почти полностью исчезла бы». Другими словами, секретность была платой за легитимность. А легитимность была обязательным условием для господства США.

Поначалу это, казалось, работало. Даже когда вмешательство США разжигало гнев за рубежом, шах оставался непоколебимым и продолжал продавать нефть. Проблема заключалась в том, что такая позиция дестабилизировала его положение внутри страны. Его самый раздражительный критик, аятолла по имени Рухолла Хомейни высмеивал «американского шаха». Иранские интеллектуалы осуждали «вестернизацию» своей страны, ее опьянение Западом. В 1979 году, когда это кипящее недовольство наконец вылилось в открытое противостояние, миллионы иранцев присоединились к антишахской революции. Хомейни захватил власть и осудил Соединенные Штаты как «великого сатану».

Теология Хомейни была новаторской, но его обида была старой. После того, как иранские студенты захватили посольство США в Тегеране, один из них сказал захваченному дипломату: «У вас нет права жаловаться. Вы взяли в заложники всю нашу страну в 1953 году».

В 2000 году госсекретарь Мадлен Олбрайт публично признала, что Соединенные Штаты «сыграли значительную роль» в свержении Мосаддыка. Это было сделано по «стратегическим обоснованиям», но, возможно, не самым лучшим, если оглянуться назад. «Сейчас легко понять, — сказала Олбрайт, — почему многие иранцы продолжают возмущаться этим вмешательством».

Мир велик, и две враждебные страны могут сосуществовать в нем. Тем не менее президентам США нелегко было обойти Исламскую Республику. Один за другим они набрасывались на нее, постоянно проклиная ее.

Для Джимми Картера Иран был настоящей мукой. Последний год его президентства — год выборов — был посвящен кризису с заложниками, который ежедневно освещался в новостях. Картер знал, что «мог бы стереть Иран с лица земли», и находился под давлением, чтобы сделать это, но боялся последствий, в том числе и для заложников. Вместо этого он предпринял неудачную попытку их спасения. Ее провал вынудил его к переговорам — бесконечному процессу, который, по его мнению, стоил ему проигрыша на выборах. В качестве последнего унижения, известие об освобождении заложников пришло лишь в середине инаугурационной речи его преемника, Рональда Рейгана.

Администрация Рейгана заняла жесткую позицию по отношению к Ирану. Для министра обороны Каспара Вайнбергера его лидеры были «фанатичными террористами, чья принципиальная платформа — яростная и необоснованная враждебность к Америке». Тем не менее, когда связанная с Ираном организация «Хезболла» захватила американских пленных во время ливанской гражданской войны, даже люди Рейгана смогли взглянуть на ситуацию шире. Они пытались провернуть сложную шахматную комбинацию, согласно которой оружие должно было попасть в исламскую республику, заложники — вернуться домой, а средства — к контрас, правым повстанцам, сражающимся с никарагуанским правительством. Когда эти незаконные маневры были разоблачены, рейтинги Рейгана резко упали. «Это было мрачное и болезненное время, — вспоминала Нэнси Рейган. —Казалось, всё правительство полностью застопорилось».

Рейган и его вице-президент Джордж Буш-старший в итоге избежали обвинения по большей части. Тем не менее, скандал «Иран — контрас» сильно ударил по нижним уровням администрации, включая ряд чиновников, которые впоследствии стали ключевыми фигурами в администрации Джорджа Буша-младшего. Урок, который они усвоили, согласно книге журналиста Джеймса Манна «Восстание вулканцев» (2004), заключался в том, чтобы избегать закулисных сделок. Диктаторам необходимо противостоять открыто.

Результатом стала «война с террором» Джорджа Буша-младшего, представлявшая собой воинственную версию гегемонии США, которая предпочла долгосрочные преобразования краткосрочной стабильности. Для неоконсерваторов, чья идеология легла в основу подхода Буша, целью было переустройство Ближнего Востока, а Иран — его вершиной. Билл Кристол, Роберт Каган, Дэвид Фрум, Чарльз Краутхаммер, Норман Подхорец и Ричард Перл — все советовали свергнуть Исламскую Республику. Высокопоставленные чиновники администрации, по-видимому, также рассматривали это как амбициозную цель. После возвращения Джея Гарнера с поста руководителя оккупации Ирака Буш, как говорили, спросил его: «Вы хотите заняться Ираном в следующий раз?»

Буша часто критиковали за беззаконие. Однако в свете последних лет бросается в глаза то, насколько его администрация была поглощена законом и процедурами. Подготовка к вторжению в Ирак сопровождалась ожесточенными публичными дебатами о причинах и доказательствах. Чиновники, стремившиеся к принудительному допросу подозреваемых в терроризме, обшаривали весь мир и изучали юридические фолианты, чтобы точно определить места и способы, с помощью которых задержанные могли бы, теоретически, подвергаться законным пыткам. Тот факт, что члены администрации лгали о войне, лишь подчеркивает этот момент. Чувство необходимости лгать — это, в некотором смысле, уважение к процедуре.

Буш рационализировал свое решение о вторжении в Ирак. Но его стремление выглядеть действующим в рамках дозволенного, похоже, сдержало его амбиции в отношении Ирана. Он рассматривал Исламскую Республику как экзистенциальную угрозу и рассматривал военные удары. («Президент очень ясно дал понять, что все варианты рассматриваются», — писал тогда вице-президент Дик Чейни.) Тем не менее, Буш вспоминал, что опасался, что нападение на Иран может создать «серьезные проблемы» в Ираке, который он пытался умиротворить. Затем последовала оценка Национальной разведывательной службы США за 2007 год, которая, объединив данные шестнадцати ведомств, с «высокой степенью уверенности» пришла к выводу, что Иран прекратил свою ядерную программу много лет назад. Что имело «большие последствия — и неблагоприятные», негодовал Буш. Это «связало мне руки в военном отношении» и отняло возможность оправдать нападение на Иран.

Бушу не хватало также ресурсов для вторжения. Его уже сильно затянуло в Ирак, где, следуя тому, что члены его кабинета называли «правилом посудной лавки» — разбил — оплати, — он продолжал длить изнуряющую оккупацию. Трамп, наблюдая со стороны, не мог понять, почему Буш так стремился навести порядок в слабеющем Ираке. Бушу следовало просто «объявить о победе и уйти, фыркнул Трамп в 2007 году. «Думаю, Буш, вероятно, худший президент в истории Соединенных Штатов».

Преемник Буша, Барак Обама, не одобрял авантюризм предшественника. Но это был не столько отказ от гегемонии, сколько предпочтение более спокойной и управляемой ее формы. «Америка всегда должна лидировать на мировой арене, — настаивал он. — Если мы этого не сделаем, никто другой этого не сделает».

Отчасти для того, чтобы вернуть утраченное влияние, через двенадцать с половиной минут после начала своей первой инаугурационной речи Обама обратился к «мусульманскому миру». В обращении к Тегерану он сказал: «Мы протянем руку, если вы готовы разжать кулак». Два месяца спустя Обама выпустил видео, посвященное персидскому Новому году, в котором выразил надежду на «взаимное уважение» с «Исламской Республикой Иран». Как отмечает Джон Газвинян в своей увлекательной исторической работе «Америка и Иран» (2021), это был первый случай, когда президент США был готов использовать официальное название страны.

Ситуация, казалось, изменилась. Во время выступления верховный лидер Ирана Али Хаменеи остановил порыв слушателей во время ритуального скандирования «Смерть Америке!». «У нас нет опыта общения с этим новым американским президентом, — пояснил он. — Мы будем наблюдать и оценивать». У него было послание и для Обамы: «Вы меняетесь, и наше поведение тоже изменится». Для постороннего это могло показаться мелочью. Но, как пишет Газвинян, «для любого, кто внимательно следил за Ираном в течение последних тридцати лет, это было не чем иным, как историческим событием». Однако, если Обама надеялся на момент, подобный ситуации с Никсоном в Китае, ему пришлось бы бороться с американским политическим истеблишментом. Даже его госсекретарь Хиллари Клинтон представила конгрессу взаимодействие с Тегераном в основном как предлог, который, если переговоры провалятся, укрепит позиции Вашингтона на международной арене, чтобы ввести «сокрушительные санкции». Под огромным политическим давлением, в том числе со стороны сторонников Израиля, Обама позволил широким переговорам, которые он планировал, свестись к резкому предложению типа «принимайте или отказывайтесь» относительно запасов урана в Иране.

Как и предвидела Клинтон, переговоры провалились. Затем администрация организовала то, что вице-президент Джо Байден назвал «самыми разрушительными санкциями в истории санкций, точка». Газвинян отмечает, что добыча нефти в Иране резко упала, валюта обесценилась, а врачи пытались оказывать помощь, используя просроченные лекарства и неисправное оборудование.

На втором сроке Обама предпринял еще одну попытку переговоров, которые вел более заинтересованный госсекретарь Джон Керри. Тем не менее, он двигался против течения. Когда проступили контуры сделки, которая предусматривала снятие ряда санкций в обмен на ограничение ядерного потенциала Ирана, скептически настроенный конгресс пригласил премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху высказаться против нее. Нетаньяху считал, что сделка легитимизирует ядерную программу Ирана и, ослабляя санкции, поможет «геноцидной» стране процветать. «Мы все должны объединиться, чтобы остановить марш Ирана по завоеванию, порабощению и террору», — сказал он под аплодисменты.

Обама добился заключения соглашения в 2015 году, лишь пригрозив наложить вето на решение конгресса. Иранская сделка представляла собой «Obamacare¹ внешней политики», пишет политолог Далия Дасса Кей в своей новой книге «Непреходящая враждебность», и она оставила такой же горький осадок. Это была «худшая сделка в истории», настаивал Трамп. А Обама был, «возможно, худшим президентом в истории Соединенных Штатов».

Трамп, баллотируясь на пост президента, пообещал разорвать сделку. Если это произойдет, то Иран сожжет ее, ответил аятолла Хаменеи. Казалось, пишет Кей, что единственной силой, удерживавшей на плаву эту всесторонне опасную сделку после избрания Трампа в 2016 году, была так называемая «ось взрослых» в его администрации: советник по национальной безопасности Х. Р. Макмастер, министр обороны Джеймс Мэттис и госсекретарь Рекс Тиллерсон. Джон Болтон, привлеченный для борьбы с этой «осью», вспоминал, что иранская сделка была «наиболее ощутимым проявлением» внутренних разногласий в администрации. Взрослые выиграли первый раунд, но борьба не закончилась. «Я больше никогда не подпишу ни одного из этих засвидетельствований, — кипел от негодования Трамп после одобрения одного из стандартных документов соглашения. — Не могу поверить, что подписываю это».

Оглядываясь назад, впечатляет, что Трамп дожил до 2018 года, не отказавшись от соглашения. Разрыв сделок был его отличительной чертой. Самое фундаментальное соглашение — о том, что Соединенные Штаты должны управлять мировыми делами — выглядело для него ничуть не лучше. «Мы находимся в странах, о которых большинство людей даже не слышали. Честно говоря, это смешно, — сетовал он в речи перед военнослужащими в Ираке. — Соединенные Штаты не могут оставаться мировым полицейским». Для сплочения армии он предложил следующий девиз: «Мы больше не лохи, ребята».

Это был резкий поворот. Вместо глобальной гегемонии Трамп предложил узкие эгоцентричные интересы. Вместо принципов — угрозы. На вопрос, как определить доктрину Трампа, высокопоставленный чиновник администрации коротко ответил: «Мы — Америка, сучки».

Отказавшись от необходимости уговаривать союзников, Трамп не видел больше смысла скрывать мощь США. В 2019 году он опубликовал в Твиттере подробную фотографию иранской пусковой площадки ракет, очевидно, сделанную передовым американским спутником-шпионом. Когда чиновники поспешили отредактировать секретные детали, Трамп возразил: «В этом-то вся и прелесть». Его помощники научились обходить стороной секретные материалы.

Трамп также отказался от идеи, что интересы США находятся под угрозой повсюду. Он предложил разрешить Японии и Южной Корее развивать ядерные арсеналы, чтобы отлучить их от американской защиты. А что, если это спровоцирует войну между Японией и Северной Кореей? «Если это произойдет, значит, произойдет, — сказал он. — Удачи, ребята. Наслаждайтесь жизнью».

Возможно, так и было бы. Иран, находясь под новыми санкциями и больше не чувствуя себя полностью связанным ядерной сделкой, начал обогащать уран на более высоком уровне, приближаясь к разработке ядерного оружия. Хотя Джо Байден обещал прекратить это с помощью «более долгосрочного и прочного» соглашения, он затянул дело и в итоге ничего не сделал. Вместо этого, как пишет Кей, «Иран фактически стал государством, находящимся на пороге разработки ядерного оружия». И тут переизбрали Трампа.

Сможет ли он смириться с существованием Исламской Республики? В июне 2025 года Трамп присоединился к израильской атаке по иранским ядерным объектам. Тем не менее, атака не переросла в более масштабную войну, и Стратегия национальной безопасности Трампа, опубликованная несколько месяцев спустя, предполагала, что этого может и не произойти. В документе резко критиковались «элиты внешней политики», которые «убедили себя в том, что постоянное американское господство над всем миром отвечает лучшим интересам нашей страны». После того, как ядерная программа Ирана была отброшена назад авиаударами, «дни, когда Ближний Восток доминировал в американской внешней политике», «к счастью, закончились».

В этом заключалось обещание, исходящее из взглядов Трампа: безразличие может принести мир. Но оставалась и другая возможность: безразличие может снять ограничения. На заседании Совета национальной безопасности в свой первый срок, как вспоминал Джон Болтон, помощники спросили Трампа, приемлем ли риск во внешней политике. «У меня почти невероятная способность к риску, — ответил Трамп. — Риск — это хорошо». Затем он предложил свергнуть Николаса Мадуро в Венесуэле, чтобы захватить нефтяные ресурсы страны.

В начале этого года американские самолеты открыли огонь по венесуэльским целям, а спецназ захватил Мадуро и его жену Силию Флорес. Трамп вскользь упомянул об идеалах («Мир, свобода и справедливость великому народу Венесуэлы»), но через несколько мгновений начал говорить о нефтяных рынках. Это звучало также, как слова Джорджа Буша-младшего, но без претенциозности, хотя в речи Трампа также отсутствовали масштабные амбиции Буша. Мадуро, по словам Трампа, занимался контрабандой «огромных объемов нелегальных наркотиков» и посылал «жестокие и кровожадные банды» в Соединенные Штаты, но его вице-президент Дельси Родригес была «довольно любезна», поэтому, возможно, она могла остаться.

И она действительно осталась. «Все сохранили свои должности, кроме двух человек», — с удовлетворением объяснил Трамп. Это было похоже на эпизод [ТВ-шоу с участием Трампа] «Подмастерье» (The Apprentice): не столько военный удар, сколько замена персонала.

Неясно, как долго Дельси Родригес, ныне исполняющая обязанности президента Венесуэлы, сможет одновременно удовлетворять требования США и сдерживать внутреннюю оппозицию. Иранскому шаху удавалось соблюдать этот баланс, хоть и не вечно. Тем не менее в краткосрочной перспективе Венесуэла подстегнула Трампа, и он стремительно ввязался в войну с Ираном. «Это получится очень легко, — заверил он CNN. — Это сработает так же, как в Венесуэле».

Эта уверенность звучит знакомо. Росс Даутхат в своей статье в Times утверждал, что дух Буша «витает над администрацией Трампа». Однако, как признает Даутхат, отсутствует какое-либо видение контроля над Ближним Востоком. Названия двух основных операций администрации Буша в регионе — операция «Новый рассвет» и операция «Несокрушимая свобода» — подразумевали широкие горизонты и глубокие преобразования, которые могли бы обеспечить влияние США на протяжении поколений. Сравните их с названиями операций Трампа в отношении Ирана — «Полуночный молот» и «Эпическая ярость».

Разница между рассветом и полуночью, между свободой и яростью заключается в стремлении к гегемонии — или в его отсутствии. Дело не только в том, что Трамп опрометчив и безрассуден. Дело в том, что он отверг всеобъемлющие системные проблемы, которые одновременно продвигали его предшественников вперед и временами сдерживали их. Самая мощная в мире армия находится в его руках не для того, чтобы наводить порядок, а для того, чтобы наносить удары. Это не гегемония, это наскок и бегство.

Помогая Израилю убить верховного лидера Ирана, Трамп имеет лишь смутное представление, что должно произойти дальше. Возможно, Корпус стражей исламской революции должен сдать оружие и «сдаться народу», или, возможно, корпус и народ должны вместе совершить революцию. В качестве альтернативы ослабленная Исламская Республика может остаться нетронутой, и Трамп мог бы выбрать лидера из ее рядов. Он упомянул «три очень хороших варианта», хотя теперь кажется, что эти кандидаты, возможно, были убиты. «Все, кто, кажется, хочет быть лидером, в итоге погибают», — размышлял Трамп с нескрываемым удовольствием. Правительство Ирана, тем временем, сделало свой выбор — Моджтаба Хаменеи, сын погибшего аятоллы, который, как сообщается, сам был ранен в результате авиаударов. Трамп назвал этот выбор «неприемлемым» и предупредил нового верховного лидера, что тот не продержится долго без одобрения Вашингтона. Иными словами, у Трампа нет плана, но он оставляет за собой право отвергнуть все остальные.

Предыдущие президенты, несмотря на все свои разрушительные крестовые походы и тайные операции, воздерживались от вторжения в Иран из уважения к глобальной шахматной доске. Они опасались, что Иран заблокирует потоки нефти, нападет на союзников или развалится, и беженцы хлынут в регион. Трамп избавился от этих опасений. Он не играет в шахматы и в конечном итоге не возражает, если фигуры будут захвачены.

После того, как Трамп захватил Мадуро, министр обороны Хегсет подытожил историю Мадуро: «Он баловался и получил». В более широком смысле, однако, это Трамп балуется. Его жизнь — это непрерывная череда возмутительных экспериментов типа «а что если?». Что, если я обману этого подрядчика? Присвою эти деньги? Откажусь от этих выборов?

Или разбомблю эту страну? Трамп баловался, и мы все это получим. Он сбросил с себя имперский ореол, силу, которая толкала его предшественников к разрушительному вмешательству. От другого президента это могло бы быть воспринято положительно, но от такого разъяренного тирана, как Трамп, — это ужасно. Потому что стремление к глобальному контролю никогда не было просто принуждением. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было и ограничением.

¹Obamacare — реформа системы государственного страхования медицинских расходов в США, которая не привела к решению накопившихся проблем, лишь усугубив многие из них

glavno.smi.today